Был там доктор, был пастор и патер из окрестной католической церкви, куда ходила жена кузнеца. Сама она, видная, золотисто-рыжая женщина, заходилась от плача на лавочке, а патер ей что-то вполголоса быстро втолковывал. Посредине, возле самой кучи молотков, простерся ничком труп в смокинге. Уилфрид с первого взгляда узнал все, вплоть до фамильных перстней на пальцах; но вместо головы был кровавый сгусток, запекшийся черно-алой звездой.

Уилфрид Боэн, не мешкая, кинулся вниз по ступенькам. Доктор был их семейным врачом, но Уилфрид не ответил на его поклон. Он еле выговорил:

- Брата убили. Что здесь было? Как ужасно, как непонятно:

Все неловко молчали, и только сапожник высказался с обычной прямотой:

- Ужасно - это да, сэр, только чего тут непонятного, все понятно.

- Что понятно? - спросил Уилфрид, и лицо его побелело.

- Куда уж яснее, - отвечал Гиббс. - На сорок миль в округе только одному под силу эдак пристукнуть человека. А почему пристукнул - опять же ясно.

- Не будем судить раньше времени, - нервно перебил его высокий, чернобородый доктор. - Впрочем, что касается удара, то мистер Гиббс прав удар поразительный. Мистер Гиббс говорит, что это только одному под силу. Я бы сказал, что это никому не под силу.

Тщедушный священник вздрогнул от суеверного ужаса.

- Не совсем понимаю, - сказал он.

- Мистер Боэн, - вполголоса сказал доктор, - извините за такое сравнение, но череп попросту раскололся, как яичная скорлупа. И осколки врезались в тело и в землю, словно шрапнель. Это удар исполина.

Он чуть помолчал, выразительно поглядел сквозь очки и добавил:

- Хотя бы лишних подозрений быть не может. Обвинять в этом преступлении меня или вас, вообще любого заурядного человека - все равно, что думать, будто ребенок утащил мраморную колонну.

- А я что говорю? - поддакнул сапожник. - Я и говорю, что кто пристукнул, тот и пристукнул. А где кузнец Симеон Барнс?